Размышления о поэзии Мандельштама

     
 Когда размышляешь о русской поэзии 19-го и 20-го веков, возникает странное чувство: почему первая называется «Золотым веком», а другая - «Серебрянным». Золото, конечно, дороже, и значит, поэты Пушкин, Лермонтов, а также Блок, которого литературоведы относят к 19-му (т.е. тоже к «золотому» веку), ценнее поэтов 20-го века.
     Почему такое не происходит с европейской живописью? Почему импрессионисты, творившие в конце 19-го - начале 20-го века, так же ценны, как живописцы эпохи Возрождения. И часто полотна художников-импрессионистов продаются по цене, намного превышающей картины некоторых мастеров 15-16 веков. Искусство изобразительное и произведения литературы всех веков и всех направлений являются плодами одного «зеленого» дерева жизни. И уменьшать значение одного вида только из-за того, что оно выполнено не в том веке, нельзя.
    Заслуга А.Пушкина не в том что он создал некую недостижимую форму стиха, а в том, что существовавшую до него высокопарную, неестественную для нормального уха речь, преобразовал в форму естественную, нормальную, почти разговорную. Пушкин велик именно тем, что преобразовал литературный русский в нормальную человеческую речь, которой мы можем пользоваться до сих пор. Далеко не все, что написано Пушкиным и поэтами 19-го века, гениально. Как высказался однажды известный писатель Михаил Веллер: «...нет в «Онегине», строго говоря, никакой поэзии, а есть проза, изложенная в «застихотворенной» форме... И поколения школьников злобно учатся лицемерию и конформизму, ломая головы: да что же гениального в онегинской строфе? Да ничего. Обычный размер, обычные слова в обычных сочетаниях, обычная система рифмовки, и рифмы в основном примитивные... Вот только после Пушкина стало невозможным писать так, как раньше: неестественно, выспренне, тяжело, с романтичными красивостями. Был предъявлен эталон и вбит на дороге, как верстовой столб: отсюда отмеряй движение.»
     Я специально прочел все лирические любовные стихотворения А.Пушкина, М.Лермонтова, А.Блока. И что же оказалось? У Пушкина гениальными были произведения: «Я помню чудное мгновение», «Я вас люблю, хоть и бешусь», «Я вас любил: любовь еще, быть может», «На холмах Грузии лежит ночная мгла».
     Вот, что можно найти у Лермонтова: «Нет, не тебя так пылко я люблю», у Блока: «О доблестях, о подвигах, о славе», и все остальное - просто хорошие стихи.
     Александр Блок был последним представителем поэзии 19-го века, хотя творил он, фактически, в 20-м веке, и очень символично, что последним его поэтическим произведением было простое, написаное пушкинским стилем, стихотворение «Пушкинскому дому». Этим стихотворением А.Блок завершил так называемый «золотой век» русской поэзии.
    Нет, в 20 веке писать «маслом» - четко, реалистично - уже невозможно, все это было сделано в прошлом. Нужны другие краски, другой мазок, и поэты, работавшие в 20 веке, пользовались полной цветовой паллитрой. Экспрессионизм Марины Цветаевой, импрессионизм Заболоцкого (его «Столбцы» чем не импрессионизм?) и Арсения Тарковского. А дальше форма и образы стихов все усложняются, появляется Иосиф Бродский, и нет конца творческому процессу.
      Вот с такой преамбулой мне бы и хотелось начать говорить о поэзии великого русского поэта Осипа Эмильевича Мандельштама.
      Когда я стал внимательно перечитывать Осипа Мандельштама, я просто не поверил своим глазам: что ни стихотворение - то шедевр. И это поэт серебрянного века, тот, кого считали заведомо ниже поэтов века «золотого». Как кто-то заметил «Мандельштам - единственный русский поэт, не знавший ученичества и юношеских стихов (у Блока их много, у Цветаевой - тоже, у Ахматовой - меньше, у Гумилёва - мало. Но у Мандельштама их нет совсем!). «Цветаева называла Мандельштама Первым поэтом века. И мы можем только повторять эти слова.» Так сказал выдающися писатель Варлаам Шаламов.
Мандельштам – поэт-импрессионист. По мнению одного из критиков, стихи О. Э. Мандельштама напоминают работы в технике раздельного мазка и красочного пятна: слово "стоит" среди себе подобных и выполняет изобразительную, экспрессивную функцию, сохраняя свою семантическую ценность, что позволяет ему жить внутри стиха самостоятельной жизнью, устанавливать свои отношения с другими словами не по синтаксической смежности, а по лексическому притяжению или звуковому подобию.
     В своих стихах он пользуется тончайшим наборов красок для того чтобы создать неповторимый образ:

Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза,
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.
Вся комната напоена
Истомой -- сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.
Немного красного вина,
Немного солнечного мая --
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.
1909

 А вот как он описывает зимний Петербург в стихах, посвященных Н.Гумилеву:

Над желтизной правительственных зданий
Кружилась долго мутная метель,
И правовед опять садится в сани,
Широким жестом запахнув шинель.
Зимуют пароходы. На припеке
Зажглось каюты толстое стекло.
Чудовищна, как броненосец в доке,--
Россия отдыхает тяжело.
А над Невой -- посольства полумира,
Адмиралтейство, солнце, тишина!
И государства жесткая порфира,
Как власяница грубая, бедна.
Тяжка обуза северного сноба --
Онегина старинная тоска;
На площади Сената -- вал сугроба,
Дымок костра и холодок штыка...
Черпали воду ялики, и чайки
Морские посещали склад пеньки,
Где, продавая сбитень или сайки,
Лишь оперные бродят мужики.
Летит в туман моторов вереница;
Самолюбивый, скромный пешеход --
Чудак Евгений -- бедности стыдится,
Бензин вдыхает и судьбу клянет!
Январь 1913, 1927

Или другое стихотворение о Петербурге:

  Адмиралтейство
В столице северной томится пыльный тополь,
Запутался в листве прозрачный циферблат,
И в темной зелени фрегат или акрополь
Сияет издали -- воде и небу брат.
Ладья воздушная и мачта-недотрога,
Служа линейкою преемникам Петра,
Он учит: красота -- не прихоть полубога,
А хищный глазомер простого столяра.
Нам четырех стихий приязненно господство,
Но создал пятую свободный человек:
Не отрицает ли пространства превосходство
Сей целомудренно построенный ковчег?
Сердито лепятся капризные Медузы,
Как плуги брошены, ржавеют якоря --
И вот разорваны трех измерений узы
И открываются всемирные моря.
1913

А вот - «Московский дождик»

Он подает куда как скупо
Свой воробьиный холодок --
Немного нам, немного купам,
Немного вишням на лоток.
И в темноте растет кипенье --
Чаинок легкая возня,
Как бы воздушный муравейник
Пирует в темных зеленях.
Из свежих капель виноградник
Зашевелился в мураве:
Как будто холода рассадник
Открылся в лапчатой Москве!
1922

   Но не только «пейзажи» писал Мандельштам, его любовная лирика, это вершины русской поэззии. «Соломинка» - стихи посвященные Саломее Николаевне Андрониковой В памяти современников она осталась «Музой ХХ века». «Красавицей тринадцатого года» назвала ее Анна Ахматова, а Осип Мандельштам обессмертил свою вдохновительницу в стихотворении «Соломинка». Влюбленный в нее Мандельштам, кроме упомянутой «Соломинки», которая казалась ей «божественной музыкой», посвятил ей стихотворения «Мадригал» и «Я потеряла нежную камею».

Соломинка
1.
Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне
И ждешь, бессонная, чтоб, важен и высок,
Спокойной тяжестью -- что может быть печальней --
На веки чуткие спустился потолок,
Соломка звонкая, соломинка сухая,
Всю смерть ты выпила и сделалась нежней,
Сломалась милая соломка неживая,
Не Саломея, нет, соломинка скорей!
В часы бессонницы предметы тяжелее,
Как будто меньше их -- такая тишина!
Мерцают в зеркале подушки, чуть белея,
И в круглом омуте кровать отражена.
Нет, не соломинка в торжественном атласе,
В огромной комнате над черною Невой,
Двенадцать месяцев поют о смертном часе,
Струится в воздухе лед бледно-голубой.
Декабрь торжественный струит свое дыханье,
Как будто в комнате тяжелая Нева.
Нет, не соломинка -- Лигейя, умиранье,--
Я научился вам, блаженные слова.
2.
Я научился вам, блаженные слова:
Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита.
В огромной комнате тяжелая Нева,
И голубая кровь струится из гранита.
Декабрь торжественный сияет над Невой.
Двенадцать месяцев поют о смертном часе.
Нет, не соломинка в торжественном атласе
Вкушает медленный томительный покой.
В моей крови живет декабрьская Лигейя,
Чья в саркофаге спит блаженная любовь.
А та, соломинка -- быть может, Саломея,
Убита жалостью и не вернется вновь!
Декабрь 1916

     Стихи второй книги стихов «Тристия», уже сложнее его первой «Камень». Вот например такие завораживающие стихи:

   На розвальнях, уложенных соломой,
Едва прикрытые рогожей роковой,
От Воробьевых гор до церковки знакомой
Мы ехали огромною Москвой.
А в Угличе играют дети в бабки
И пахнет хлеб, оставленный в печи.
По улицам меня везут без шапки,
И теплятся в часовне три свечи.
Не три свечи горели, а три встречи --
Одну из них сам Бог благословил,
Четвертой не бывать, а Рим далече,
И никогда он Рима не любил.
Ныряли сани в черные ухабы,
И возвращался с гульбища народ.
Худые мужики и злые бабы
Переминались у ворот.
Сырая даль от птичьих стай чернела,
И связанные руки затекли;
Царевича везут, немеет страшно тело --
И рыжую солому подожгли.

     Эти стихи прекрасны, но они, конечно, усложнены, особенно в том смысле, что в его основе лежит биографический эпизод, о котором читатель ничего не знает, и поэтому сплетение поэтических ассоциаций становится для него загадочным.
     Вот что пишет о приведеном выше стихотворении Михаи́л Гаспа́ров — российский литературовед и филолог-классик, историк античной литературы и русской поэзии, переводчик (с древних и новых языков), стиховед, теоретик литературы. Гаспа́ров - академик РАН (1992, чл.-корр. АН СССР с 1990), доктор филологических наук (1979). Автор фундаментальных работ о русском и европейском стихе. Переводчик античной, средневековой и новой поэзии и прозы.
«Таково, например, стихотворение "На розвальнях, уложенных соломой...". Возникало оно, по-видимому, приблизительно так. Мандельштам в это время был влюблен в Марину Цветаеву. Они познакомились в 1915 г. в Коктебеле, виделись зимой в Петербурге, а в феврале 1916 г. он приехал в Москву, они ездили по городу, и она "дарила ему Москву"; памятью об этом у нее остались несколько стихотворений к нему ("Ты запрокидываешь голову..." и др.). Цветаева любила отождествлять себя со своей тезкой Мариной Мнишек; Мандельштам оказывался в роли Самозванца, принявшего имя царевича Димитрия, убитого в Угличе. Цветаева вводила его в московское православие, как Мнишек вводила Лжедимитрия в римское католичество, – тема, близкая Мандельштаму по Чаадаеву. Цветаева быстро меняла свои увлечения, и Мандельштам предвидел себе скорый конец (так оно и оказалось: следующий его визит, летом 1916 г. в городок Александров, оказался неуместен и краток, о нем написано стихотворение "Не веря воскресенья чуду..." [Taubman, 1989; Vitins, 1989; Фрейдин, 1991].). Отсюда вереница ассоциаций: по Москве везут то ли убитого царевича для погребения, то ли связанного самозванца на казнь; над покойником горят три свечи, а над Русью занимается пожар Смуты, рыжий, как волосы Самозванца. Три свечи – реминисценция* из Цветаевой 1911 г.: "...Где-то пленнику приснились палачи. / Там, в ночи, кого-то душат, где-то там / Зажигаются кому-то три свечи". Три свечи ассоциируются с тремя встречами: Коктебель, Петербург, Москва, четвертой не бывать. Эти последние слова сразу напоминают старую идеологическую формулу: "Москва – третий Рим, а четвертому не бывать", и отсюда мысль переносится на тягу и вражду к Риму, общую для самозванца, Чаадаева и самого Мандельштама. Эта быстрая скачка мыслей – от свеч до Рима – вся вмещается в центральную строфу стихотворения: "Не три свечи горели, а три встречи – / Одну из них сам Бог благословил, / Четвертой не бывать, а Рим далече – / И никогда он Рима не любил".
     Для читателя, который ничего не знает о Цветаевой и о поездках с нею по Москве, эта строфа загадочнее всего. Без нее перед нами – синтетическая картина Москвы Смутного времени, сложенная приблизительно так же, как картина Лондона в "Домби и сыне". Но три встречи – это могут быть и встречи трех Лжедимитриев с Москвой (и только одного "Бог благословил" поцарствовать), и встречи человечества с Богом (Рим, Византия, Москва, или: иудейство, католичество, православие, или: православие, католичество, протестантство), и, вероятно, многое другое. Мандельштам сознательно не дает читателю ключа в руки: чем шире расходятся смыслы из образного пучка стихотворения, тем это лучше для него.»
   Мандельштам как художник не изменял своей музе все его стихи от самой первой книги «Камень» до последнего гениального его стихотворения «Стихи о неизвестном солдате» - это настоящая поэзия. А одна из вершин его лиричской поэзии - это стихи, посвященные поэту и переводчику Марии Петровых, написанные в феврале 1934 года и которые А. Ахматова назвала «лучшим любовным стихотворением XX века».

Мастерица виноватых взоров,
Маленьких держательница плеч!
Усмирен мужской опасный норов,
Не звучит утопленница-речь.
Ходят рыбы, рдея плавниками,
Раздувая жабры: на, возьми!
Их, бесшумно охающих ртами,
Полухлебом плоти накорми.
Мы не рыбы красно-золотые,
Наш обычай сестринский таков:
В теплом теле ребрышки худые
И напрасный влажный блеск зрачков.
Маком бровки мечен путь опасный.
Что же мне, как янычару, люб
Этот крошечный, летуче-красный,
Этот жалкий полумесяц губ?..
Не серчай, турчанка дорогая:
Я с тобой в глухой мешок зашьюсь,
Твои речи темные глотая,
За тебя кривой воды напьюсь.
Наша нежность -- гибнущим подмога,
Надо смерть предупредить -- уснуть.
Я стою у твердого порога.
Уходи, уйди, еще побудь.

   Но однажды случился с ним грех поддался он искушению и незадолго до гениальных стихов, посвященных Марии Петровых написал свои заменитые
         «Мы живем, под собою не чуя страны...»
    Как писал М.Гаспаров «эпиграмма Мандельштама на Сталина замечательна тем, что полностью выпадает из основного направления его поэтики - она ближе не к "главным" стихам Мандельштама, а к побочным, шуточным или детским, с их угловато стилизованным юмором».
     Такие стихи могли бы написать «поэты» типа Демьяна Бедного или Лебедева-Кумача, но эти «поэты»-прспособленцы никогда бы этого не сделали. А Мандельштама настолько достала эта советская действительность, что он забыв что он настоящий поэт написал эти смелые строки, а написав стал хвастаться всем. «Это не поэзия, это акт самоубийства!» - сказал ему Пастернак после того как он прочитал ему эти стихи.
      К сожалению после этих стихов началась черная полоса в жизни поэта, закончившаяся его гибелью. После ссылки в Чердынь и затем в Воронеж он пытался войти в советскую действительность и даже написал свою знаменитую «Оду», посвященную Сталину, о которой Иосиф Бродский сказал, что «это стихотворение Мандельштама - одновременно и ода, и сатира. И из комбинации этих двух противоположных жанров возникает совершенно новое качество. Это фантастическое художественное произведение, там так много всего намешано!»
     И, повидимому, Сталин, который немного разбирался в поэзии и сам в юности писал стихи, понял, что Мандельштам, по мнению Бродского, «нарушил дистанцию, нарушил именно этот самый территориальный императив», т.е. говоря простым языком, расскусил его. Этого вождь простить поэту не мог, и если после первой эпиграммы он отправил его в довольно мягкую ссылку, то в 1937 году он уже решил уничтожить поэта.
     На этом заканчиваю, поэзия Мандельштама - это длинный разговор, и необходимо еще много и много раз вчитываться в необыкновенные строки великого поэта – Осипа Мандельштама.