Моя родословная - это не описание генеологического дерева своего рода, начиная с 18 века или даже с более ранних времен. Я не рылся в архивах и не проводил каких-либо исследований. Моя цель - оставить после себя то, что кроме меня никто не может сделать, то, что может уйти вместе со мной. Не знаю,для чего это нужно, но чувствую, что это мой долг.


Перед вами старая фотография. Она выполнена приблизительно в 1925-26 годах в городе Бобруйске.Это фотография семейства моей бабушки,      дедушки и их семерых детей. В то время дедушка еще владел маленьким магазином, который давал небольшой доход, но этот доход все же позволял бабушке не работать и содержать целую семью. Это последняя фотография когда вся семья еще вместе. Скоро старший брат Нисон уедет в Ленинград учиться, старшие сестры Хана и Броня выйдут замуж, деда советская власть лишит магазина и всю семью выбросят из дома на улицу и придется им перебираться в близлежащую деревню – Зеленку. Правда потом дед оправится от нанесенного ему удара и благодаря своему практическому уму и хватке сможет купить половину небольшого дома в Бобруйске. К тому времени, когда это произойдет – в 1935-1936 годах, с дедом и бабушкой останется жить только моя мама Люба. Бася выйдет замуж и вскоре умрет при родах, Лева уедет в Ленинград к старшему брату, а Сему заберут в армию. В этом доме я провел свои первые 3,5 года жизни перед войной.


Бабушка, милая родная бабушка, вот уже более пятидесяти лет тебя нет на
  свете. Всего лишь единственная фотография ее вместе семьей и ни одной, где бы она была одна. Когда она умерла, мы тщетно добивались в ЗАГСЕ, чтобы нам отдали ее фотографию с паспорта, но нет, ушла моя бабушка, а фотография затерялась где-то в архивах. На той фотографии которая сохранилась бабушка выглядит гордой и независимой, что-то в ней есть даже аристократическое, она ведь родилась в семье бывшего лесопромышленника, правда к тому времени, когда родилась бабушка ее отец был старым, беспомощным и разорившимся. Да и девичья фамилия была у нее хорошо звучащая – Рогинская. Она была не единственная дочь в семье, были братья и сестры, которые еще до революции эммигрировали в Аргентину и думаю, что жизнь их сложилась лучше, чем бабушкина. Я помню свою бабушку уже не такой гордой и независимой, а сгорбленной и маленькой. В последние годы ее жизни мы после эвакуации жили в Казани вчетвером в 8-метровой комнате, в этой комнате бабушке и мне не было нормального места для сна: я на ночь располагался на небольшом сундуке, а бабушка – скорчившись на небольшой скамеечке у печки. Средств для существования было мало: так как бабушка никогда не работала, то и пенсия ей не полагалась, впрочем как и деду, который был так называемым мелким буржуа и не заслужил пенсию. Получали дед с бабушкой 110 рублей за погибшего на фронте сына Леву, Дядя Нисон иногда присылал 100 рублей,мама получала за моего пропавшего без вести отца 130 рублей, да сама она, работая по 12 часов в день, получала около 500 рублей. А буханка хлеба на базаре стоила около 200 рублей. Бабушка пыталась как–то заработать лишнюю копейку: она собирала картофельные очистки и несла их на рынок, где эти очистки у нее иногда за 10 копеек покупали владельцы коров, но часто приходилось эти очистки просто выбрасывать, т.к. бабушка была такой экономной, что ее очистки были тонкими и покупатели не хотели эти очистки у нее брать. Единственной ее радостью в жизни был я, маленький слабый еврейский мальчик, который ее, конечно, любил, но и обижал тоже частенько. Меня тянуло на улицу к ребятам, и я часто проподал с ними, бабушка запыхавшись бегала по дворам, выискивая меня, а однажды летом когда мне было лет 8-9 я убежал купаться на речку Казанку, а когда вышел из воды обнаружил что мои трусики украли, я стоял голый и не знал, что делать, и вдруг вижу бежит моя бабушка с горы, размахивая новыми трусами. Такой она у меня и осталась в памяти, запыхавшейся, бегущей с черепашьей скоростью спасать от позора своего любимого внука. Когда она умирала, было это 1 июня, я пришел к ней в больницу, где она лежала в коридоре на кровати, отгорожнной марлевой занавеской, она уже не могла говорить. Только чуть-чуть слабо сжала мою руку, попрощавшись со мной. Ее смерть была тяжела для меня, я был в таком подавленном состоянии, что учителя в школе освободили меня от последнего экзамена. Бабушка...


Деда я не любил.За что - точно не помню. Сейчас через много лет могу объективно, без каких либо эмоций понять те мои чувства, которые вызывал он во мне. Дед был с детства сирота, родители его умерли рано, воспитывал его дядя, который образования никакого ему не дал, умел он только читать и считать. С пятнадцати лет он начал жить самостоятельно. Его практический ум и смекалка помогли стать ему владельцем небольшлй скобяной лавки, где он работал один без помощников. Дед был грубым и неотесанным человеком. Вспыльчивым и горячим, но близко к сердцу ничего не принимал. Дома он был деспот, постоянно упрекал бабушку в том, что она транжирит деньги. Не знаю, доходило ли до побоев, но ругань стояла в доме постоянно. Уже после эвакуации, в Казани, когда делить, казалось, было нечего, дед устраивал бабушке скандалы по пустякам, вроде лишней зажженной спички или плохо почищенной картошки. Дед много курил, курил часто самую грубую махорку, и бабушке с мамой стоило больших трудов выпроваживать его курить на улицу летом и на лестницу зимой. Бабушка никогда не любила его, и только нужда и множество детей заставляли ее жить с ним вместе. Наверно за то, что он обижал бабушку и за то, что моя мама тоже не любила его, не любил его и я. За что мама его не любила, наверно, за то, что он был груб с ней и со всеми детьми, но особенно, я думаю, ее нелюбовь к нему была из-за того, что на нем лежала самая большая вина в том, что мама рассталась с моим отцом. Отношение к нему деда было нетерпимое и скандальное. Отец, по-видимому, был человеком творческим и совершенно непрактичным, дома у него своего не было, а жить в доме деда и не приносить достаточно денег было для деда нестерпимым. Но надо отдать деду должное, он любил работать, уже в Казани, будучи довольно старым человеком, он пробовал торговать сигаретами, он постоянно возился в своем сарае, пилил и колол дрова, топил печь, делая это до самой своей смерти, а умер он на 92 году жизни в полном здравии и уме от простой простуды, так как легкие его были насквозь прокурены, а сердце было крепким. Он ничего близко к серду не принимал. Надо отметить, что от деда я получил стойкий иммунитет к курению. Но все плохое со временем проходит, и я вспоминаю деда уже старым, худым и одиноким стариком, сидящим на скамейке около своего сарая с самокруткой в зубах. Мне его жалко.


Мама моя прожила сложную и тяжелую жизнь. Она с 15 или с 16 лет начала работать. Была она мечтательницей, много читала, была абсолютно грамотной. Она могла часами читать наизусть стихи, особенно она любила стихи Надсона и Некрасова. Уже в старости она постоянно задавала мне загадки, приводя наизусть какие-то цитаты из классиков, и журила меня за то, что я этого не знаю.И вот такая мечтательница, книжница столкнулась с жизнью жестокой и несправедливой. Поздно вышла замуж за человека младше себя на пару лет, непрактичного в семейной жизни. Житейские условия не позволили ей сохранить семью, и она осталась одна со мной. А потом – война, бегство из белорусского города Бобруйска на восток с двумя стариками и со мной на плечах. Полгода жизни в глухой деревне Оттерево где-то в Горьковской области, где не было не только зубного врача, но и вообще какого-то врача и где мама мучилась страшной зубной болью и сама ниткой выдергивала больные зубы. А потом в 1942 году уже в Казани мама пошла работать на завод «Бумлитье»: так называлось мелкое предприятие, которое во время войны выпускало картонную упаковку для военных нужд. На этом заводе мама проработала до самой пенсии. Трудилась беззаветно, была отмечена граммотами, и однажды ее фотографию даже поместила местная газета. Уже после войны завод перестал выпускать литую тару и специализировался на сколачивании дерявянных ящиков. Мама своими женскими руками ловко сколачивала ящики, таскала их с места на место, иногда прокалывая гвоздями пальцы. Личной жизни у нее не было, да кого она могла привести в 8-ми метровую комнату где она жила со мной и двумя стариками. И не было после войны мужчин, большинство мужчин подходящего для нее возраста погибли в войну. А уйти к кому-то она не могла, совестливая была, жалела меня и своих родителей. Была мама твердой, но нерешительной, воспитывала меня без нежностей и эмоций. Я боялся ее, боялся и любил, боялся потерять ее расположение. И если я провинился, то не жди от мамы пощады, она могла несколько дней не разговаривать со мной. Она меня любила, но я не понимал тогда, что когда она покупала мне изредка что-то вкусное, а сама говорила, что этого она не любит, это и было внешнее проявление любви. И только уже потом, когда я окончил институт и она провожала меня на работу в другой город, на вокзале она всплакнула, но тут же взяла себя в руки. Вот только тогда я понял, что я для нее значу. Она любила меня и хотела, чтобы я был счастлив, переживала за меня молча. Я с ней не делился рассказами о своей личной и внутренней жизни. Да она и не могла понять меня, были мы с ней совершенно разными, и мой внутренний мир был для нее непонятен: в этом я убеждался много раз, когда начинал говорить о чем-то важном для меня и видел у нее не ту реакцию. Но она любила меня беззаветно и отдала все, что могла отдать мне. До сих пор винюсь перед ней, что по молодости отвечал ее грубостью и не старался понять ее и выслушать. Когда у нее появились внучки, ее любовь распространилась на них, она старалась, насколько хватало ее сил, помогать нам с женой нянчиться с ними. Она полюбила внучек всей душой, и они отвечали ей взимностью. Ее последние годы не были счастливыми, но были спокойными и умиротворенными.


На этой странице должна была быть фотография моего отца. Но ее нет. Фотографии отца никогда не было у меня, и ни у кого из наших родственников я ее не видел. Больше того, я даже не представляю, как он приблизительно выглядит. Моя мама разошлась с отцом еще до того момента в моей жизни, когда я что-то мог запомнить.Я помню некоторые эпизоды моих первоначальных годов жизни: детей идущих в школу, которых я наблюдал из окна нашего дома, помню как мы ходили с дедом в синагогу, помню старый диван.Но отца в этих моих первых детских воспоминаниях нет. Только по скупым ответам моей мамы, которая не очень любила говорить об этом, я знал что мой отец был художником и работал в какой-то местной артели, и что затем, после начала войны его взяли в армию и он пропал без вести в первые дни войны. Помню уже после войны мама разыскивала его, направляя письма во все инстанции, но никаких следов моего отца обнаружено не было. Мама по-видимому не любила его и разыскивала только для того, чтобы тот факт, что он погиб или пропал без вести, стал основанием для получения пенсии на меня. По каким-то отрывочным воспоминаниям о частых ссорах бабушки и мамы с дедом я делаю вывод, что характер у моего отца был невыдержанный и что был он вспыльчивый, с неустойчивой психикой, в общем, как и полагается быть человеку творческой профессии. Да что там говорить, все эти отрицательные качества я наблюдаю всю жизнь в себе: они мне переданы по наследству, но к сожалению, без основого качества - без таланта. И по-видимому, этими отрицательными качествами, преследующими меня всю жизнь, можно объяснить то, что я никогда серьезно не интересовался своим отцом и не предпринимал каких либо действий по его розыску. Он до войны не вошел в мою жизнь, так как я еще не был с ним в сознательной жизни, а в детские годы после войны – было обычным делом наблюдать детей без отцов. Скорее дети, у которых был отец, выглядели исключением. Благодаря тому, что мать с отцом расстались в моем раннем возрасте, у меня не произошел надлом, подобный надлому у Андрея Тарковского, для которого уход отца из семьи стал вселенской трагедий, последствия которой он ощущал всю жизнь.

 

Нисон, дядя Нисон, как я его называл и как принято в России называть старших по возрасту, был гордостью всей семьи, родителей, братьев и сестер. Сразу после окончания школы, совершенно без денег и в легендарных рванных башмаках он уехал в Ленинград учиться. Нисон окончил Ленинградский политехнический институт в 1935 или 1936 году. До войны работал на энергетических предприятиях города. В первые дни войны был призван в армию, получив воинское звание «лейтенант». Армейская служба  проходила в блокадном Ленинграде. Весной 1942 года дядя Нисон тяжело заболел от истощения и был эвакуирован по «дороге жизни» через Ладожское озеро в один из тыловых госпиталей. После длительного лечения он был признан непригодным к воинской службе и демобилизован из армии. До конца войны работал на одном из оборонных предприятий в Омске. В 1946 г. он вернулся в Ленинград и поступил на работу в Институт радиовещательного приёма и акустики (ИРПА) им А. С. Попова, в котором проработал в должности начальника лаборатории студийного звукового оборудования до 1973 г. Личная жизнь его сложилась трагически. Он был женат на красивой русской женщине, Клаве, которая любила его и родила ему двух сыновей: старшего Олега (моего ровесника) и младшего Леву. Но через три или четыре года после рождения Левы, она скоропостиженно скончалась. Нисон остался один с двумя детьми на руках. Все это он выдержал с достоинством, воспитывая два или три года детей один. А потом он женился на своей сотруднице Ольге, которая растила тоже одна без отца дочку Оксану. Новая семья к счастью состоялась. Оксана полюбила Нисона как родного. Я много общался с дядей Нисоном, бывая в коммандировках в Ленинграде. Был он умным и интересным собеседником, гостеприимным хозяином и думаю, что был он для меня самым близким человеком после бабушки и мамы. Он был всегда негативно настроенным к советской власти и его суждения сыграли определенную роль в воспитании моего мировозрения.В последние годы Нисон жил один. Уже здесь в Америке я несколько раз звонил ему и радовался его родному протяжному «Слушаю!». Но однажды я не смог дозвонится. Дядя Нисон умер 28 декабря 1997 г. в возрасте 89 лет.


Тетя Хана, старшая и, наверное, самая красивая в семье. Была женщиной доброй и жалостливой. Но если моя моя мама была самой тихой в семье, то Хана была заводилой, любила командовать всеми. Вышла замуж за Нисона, спокойного, рассудительного и верующего человека с такой же, как у нее, фамилией. Были ли они какими-то близкими родственниками или нет, об этом история умалчивает, но их первенец Миша родился с большими отклонениями в психике, и это наложило громадный отпечаток на всю их семейную жизнь. Второй ребенок – девочка Шура (моя ровесница), была умной и способной, окончила школу с золотой медалью. Но сколько ей пришлось перенести от своего брата - сам бог знает. Благодаря Хане и Нисону мы – бабушка, дедушка, мама и я –оказались в Казани.А было это так. Нисон работал в Бобруйске на каком-то деревообрабатывющем комбинате, имевшем связи с аналогичным предприятием в Казани. После начала войны Нисон быстро сообразил чем пахнет приход фашистов и  вывез всю семью в Казань. Потом он добился, чтобы мать и отец его жены были вызваны из деревни Оттерево в Казань, ну а мы с мамой были бесплатным приложением к Ханиным родителям. Жили мы некоторое время восьмером в одной большой комнате. Потом Нисон нашел для своей семьи другое жилище, а мы с мамой и ее родители жили в этой комнате до конца войны.


Сема, дядя Сема, самый младший в семье, еще до войны взят был в армию, участвовал в Финской компании, потом демобилизовался, вернулся в Бобруйск, сошелся с какой-то женщиной, но вскоре началась война и забрали Сему снова в армию. Правда в этот раз Семе не пришлось побывать на фронте: служил он в конвойных войсках где-то под Саратовом. Чем он там занимался, мы не знаем, сам он не очень любил говорить о своей прошлой жизни, а мы его о ней и не распрашивали. Был Сема, как говорится, «мастер золотые руки», мог вручную изготовить и мебель, и на станке токарном любую деталь выточить. Только не очень повезло ему в личной жизни. Демобилизовался Сема в 1946 году и приехал в Казань к родителям, больше некуда было ему ехать, в Бобруйске у него уже никого не было. Жил вместе с нами, но так как в нашей восьмиметровке ему места не было, то спал он в общем коридоре. Соседям, да и самому Семе это, мягко говоря, не очень нравилось, и пришлось Семе быстренько искать выход из этого положения. Выход был простой: надо было жениться. Подобрали знакомые ему невесту, назначили место встречи в каком-то доме, пришел туда Сема, но вместо предназначенной ему девушки, которая показалась ему не того объема, увел другую, Асю. Ася была девушкой симпатичной и мягкой, но совершенно не приспособленной к семейной жизни. Скоро у них появился первенец – Марк. Своего жилья у них не было, и они мотались по съемным квартирам, хозяевам квартир не нравилось соседство с плачущим ребенком, и приходилось молодым родителям часто искать очередную комнату. Однажды не выдержав, Сема сел и написал письмо дорогому учителю и отцу народов товарищу Сталину. На другой день Сему вызвали в обком и сказали что в течение 24 часов он получит жилье. Так оно и было, освободили какой-то склад, быстренько отремонтировали, и стал Сема с женой и Марком, а через пару лет и родившимся вторым сыном, Ильей, жить в этой комнате. Семейные отношения у них не сложились.На Сему, конечно, можно было жаловаться, потому что был он человеком вспыличивым, грубым, не терпящим возражений, этим он больше всех своих братьев и сестер был похож на деда, но Ася сама часто давала повод для такого его поведения своей непрактичностью. Была Ася женщиной доброй, но совершенно неразвитой, не прочитала за свою жизнь ни одной книжки. А Сема любил читать, читал он много, все без разбора. В конце жизни стал заядлым библиофилом, собирал книги, еженедельно ходил на книжный базар и в этом нашел определенный интерес и смысл жизни. Уже после выхода на пенсию он развелся с Асей и переехал к жить к сыну Марку. Но это продолжалось недолго, он умер довольно рано.


Броня и моя мама были сестами-подругами в молодости. Но потом жизнь их разбросала по разным городам. Мама после войны осела в Казани, а Броня после эвакуациии вернулась в небольшой Белорусский город Жлобин, где она проживала до войны. Увиделись они с мамой только через много лет, в 1962 году, когда мама, выйдя на пенсию, съездила к Броне в Белорусию. Броня прожила всю свою жизнь с мужем –Айзиком. Айзик был инвалидом от рождения, накануне революции 1917 года родители Айзика вместе совсеми детьми эммигрировали в США, а Айзика по причине его инвалидности в Америку не пустили, и он остался жить в городе Жлобине. Чувствуя свою вину и жалея Айзика, его родственники постоянно присылали ему посылки. Броня продовала их, и на эти деньги они существовали, т.к. пенсия их была ничтожной. До 1956 года с ними жил их сын
- Олег, который затем перехал в Казань. Броню и Айзика я никогда не видел.


Лева – брат, которого моя мама и Броня очень любили. За несколько лет до войны переехал жить в Ленинград. Работал токарем или механиком на каком-то заводе. Погиб в первые годы войны. Бабушка и дед получали за него пенсию.


Бася, самая младшая сестра. Окончила лесотехнический техникум, вышла замуж за своего сокурсника и уехала с мужем в город Омск, где перед самой войной умерла при родах.


Олег Нисонович Кацнельсон родился у Нисона с Клавой в 1938 году. Олег окончил Ленинградский электротехнический институт связи (ЛЭИС) им проф. М. А. Бонч-Бруевича. Олег работал на заводе им.  Козицкого  один или два года до призыва в армию в 1957 г. После возвращения из армии в 1960 г.и до сих пор работает на заводе «Волна», считается там высококвалифицированным специалистом. Дважды женат: с первой женой прожил несколько месяцев, со второй женой Леной живет и поныне. Имеет дочь Олю.


Лев Нисонович Кацнельсон родился у Нисона с Клавой в 1947 году. В детстве слыл красавчиком. Во втором браке отца (после смерти Клавы) стал любимцем в семье, и поэтому трагедия, которую он пережил в детстве, не повлияла на его характер и судьбу. Он также, как Олег, окончил Ленинградский электротехнический институт связи (ЛЭИС) им проф. М. А. Бонч-Бруевича, защитил диссертацию. Женат. Имеет дочь Аню.


Оксана (Оксана Бойко) - приемная дочь Нисона. Стала очень близким и преданным ему человеком. До последних дней его жизни она общалась с ним. К ней в дом он часто приезжал, чтобы встретиться со своими любимыми внучками: Катей (старшей) и Аленой. Живет с мужем Олегом.


Миша - сын Ханы и Нисона. Родился в 1931 году. Беда и боль семьи. Родился с отклонениями в психике. Террозировал семью. Но все же ему удалось окончить Казанский финансово-экономический институт и жениться на москвичке, которая была старше его на 10 или более лет. Когда его жена – Бетя, заболела раком, Хана и Нисон поехали в Москву и целый год до самой смерти ухаживали за Мишиной женой. Если бы они этого не сделали, то Миша бы бросил Бетю на произвол судьбы, а сам бы смотался в Казань, сев на голову своим родителям. А так после смерти Бети он остался в Москве, где и проживает по-видимому в настоящее время.


Шура (Александра Спектор) дочь Ханы и Нисона, родилась в 1937 году. Умница, с хорошим характером. Окончила
школу с золотой медалью.После окончания  Казанского Университета, чтобы не уехать по распределению учителем в какую-нибудь глухую деревню, вышла замуж. Ее муж Изя был человек странный, считал себя бесценным для науки (биологии) и потому все дни напролет не расставался с научными книгами. Всем хозяйством и родившимся у них (в 1961 году) сыном Марком занималась Шура. Не выдержав этого, Шура, забрав сына, съехалась с родителями. В 1979 году Шура с сыном и престарелыми родителями уехала в Израиль. Там она сначала похоронила мать, а через несколько лет и отца, которого она очень любила. Состояла некоторое время в браке с Иосифом - коренным израильтяниным. Сейчас живет одна и помогает своему сыну Марку воспитывать четырех внуков: Давида, Ариэля, Шели, Элишу, которых родила жена Марка - Аня.


Олег Айзикович Цейтлин, 1934 года рождения, в детстве – Цалик, названный так (также как и я) в честь моей прабабушки Цили (бабушкиной мамы). Затем при получении паспорта принял более удобное для жизни в России имя - Олег. В 1956 году Олег приехал по приглашению моей мамы в Казань, поступил в Химико-технологический институт, после окончания которого остался в нем работать.
Никогда не был женат.


Марк Соломонович Яруллин (1947 года рождения), сын Семы и Аси, женившись на Тане Яруллиной, для удобства проживания в России принял ее фамилию. Прирожденный снабженец, благодаря таким своим способностям занимал высокие посты на различных предприятиях. Сын Роман погиб в возрасте 18 лет, катаясь на мотоцикле. Марк с Таней и дочерью живут в Казани.


Илья Соломонович Либин (1951 года рождения), принял девичью фамилию своей матери Аси. Живет с женой Леной в Казани. Детей у них нет.

Послесловие
У моей бабушки и деда было семеро детей, никого из них к настоящему моменту нет в живых. У пятерых из них были свои дети, все они живы, но бабушку и деда помним только мы двое: моя двоюродная сестра Шура и я. Остальные внуки никогда не жили с ними и поэтому знают о бабушке и деде только по рассказам своих родителей, и я подозреваю, что знают очень мало. Что касается Шуры, то, хотя она знала деда и бабушку, но не была с ними в таком близком контакте, в каком был я. Кроме того, живя вместе с дедом и бабушкой, я больше, чем кто-либо другой, был осведомлен о всех их детях. И вот оказывается, из такого большого семейства только я один могу оставить для будущих “исследователей” нашего рода какие-то следы. В своих характеристиках близких мне людей я не претендую на какую-то объективность, все мои заметки сугубо субъективны.Да и о какой объективности может идти речь, когда все мои выводы о характерах деда и бабушки и их детей даются мной на основании детских воспоминаний и чисто эмоциональном восприятии их. О какой объектвности может идти речь если все наше семейство было поставленно советской властью и сложившимися обстоятельствами (война, эвакуация) в такие ненормальные для жизни условия, когда трем взрослым людям и одному ребенку пришлось годами жить в одной восьмиметровой комнате со всеми удобствами …во дворе и ходить полуголодными. Для меня в том возрасте это казалось нормой, так как я не знал других лучших условий, а для взрослых это были экстремальные условия жизни, в которых они находились непозволительно длительное время и поэтому не всегда показывали себя с лучшей стороны. Я же воспринимал это как истину и делал на основании этого свои выводы. Конечно теперь, задним числом и опытом всей прожитой жизни, я могу делать какие-то коррекции, но эти корекции, к сожалению, тоже будут субъективны. Да простит меня будущий исследователь нашей родословной за ту эмоциональность, с которой я оцениваю деда, бабушку, своих дядей и теток. Все они были людьми своего поколения, поколения, которое вынесло на своих плечах всю тяжесть ленинско-сталинской политики и отечественной войны, все они были преданы своим детям, старались дать им образование, и не их вина, что отношения между братьями и сестрами были не такими, каким бы мне хотелось их видеть. Не было ни материальных ни душевных сил поддерживать эти отношения на должном уровне. Все они были порядочными людьми. Светлую память о них я сохраню до конца своих дней.

   HOME

" Моя родословная" - родословная автора вебсайта " Нью-Йорк-Казань" Цалия Кацнельсона